Неточные совпадения
Ей
стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я еще крепче обвил ее нежный,
мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от нее веяло пламенем.
Во время разлуки с ним и при том приливе любви, который она испытывала всё это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она оставила его; он еще дальше
стал от четырехлетнего, еще вырос и похудел. Что это! Как худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с тех пор, как она оставила его! Но это был он, с его формой головы, его губами, его
мягкою шейкой и широкими плечиками.
Трава пошла
мягче, и Левин, слушая, но не отвечая и стараясь косить как можно лучше, шел за Титом. Они прошли шагов сто. Тит всё шел, не останавливаясь, не выказывая ни малейшей усталости; но Левину уже страшно
становилось, что он не выдержит: так он устал.
— Да, ее положение тяжело, она… — начал-было рассказывать Степан Аркадьич, в простоте душевной приняв за настоящую монету слова княгини
Мягкой: «расскажите про вашу сестру». Княгиня
Мягкая тотчас же по своей привычке перебила его и
стала сама рассказывать.
— И мне то же говорит муж, но я не верю, — сказала княгиня
Мягкая. — Если бы мужья наши не говорили, мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это… Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила, что я сама глупа, не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно
стало, не правда ли?
Левин стоял довольно далеко. Тяжело, с хрипом дышавший подле него один дворянин и другой, скрипевший толстыми подошвами, мешали ему ясно слышать. Он издалека слышал только
мягкий голос предводителя, потом визгливый голос ядовитого дворянина и потом голос Свияжского. Они спорили, сколько он мог понять, о значении
статьи закона и о значении слов: находившегося под следствием.
Аркадий оглянулся и увидал женщину высокого роста, в черном платье, остановившуюся в дверях залы. Она поразила его достоинством своей осанки. Обнаженные ее руки красиво лежали вдоль стройного
стана; красиво падали с блестящих волос на покатые плечи легкие ветки фуксий; спокойно и умно, именно спокойно, а не задумчиво, глядели светлые глаза из-под немного нависшего белого лба, и губы улыбались едва заметною улыбкою. Какою-то ласковой и
мягкой силой веяло от ее лица.
Чистая белая рубаха, застегнутая у горла и кистей, ложилась короткими,
мягкими складками около ее
стана; крупные желтые бусы в два ряда спускались с шеи на грудь.
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал и
становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся и
мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота, пошел по улице, и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо и влево, как тонкое дерево под ударом ветра.
Подозрительно было искусно сделанное матерью оживление, с которым она приняла Макарова; так она встречала только людей неприятных, но почему-либо нужных ей. Когда Варавка увел Лютова в кабинет к себе, Клим
стал наблюдать за нею. Играя лорнетом, мило улыбаясь, она сидела на кушетке, Макаров на
мягком пуфе против нее.
Да, он улыбался именно виновато,
мягкой улыбкой Диомидова. И глаза его были такие же, сапфировые. И если б ему сбрить маленькую, светлую бородку, он
стал бы совершенно таким, как Диомидов.
Ее сильный,
мягкий голос казался Климу огрубевшим. И она как будто очень торопилась показать себя такою, какой
стала. Вошла Сомова в шубке, весьма заметно потолстевшая; Лидия плотно закрыла за нею свою дверь.
«Сомову он расписал очень субъективно, — думал Самгин, но, вспомнив рассказ Тагильского, перестал думать о Любаше. — Он
стал гораздо
мягче, Кутузов. Даже интереснее. Жизнь умеет шлифовать людей. Странный день прожил я, — подумал он и не мог сдержать улыбку. — Могу продать дом и снова уеду за границу, буду писать мемуары или — роман».
Сидя в постели, она заплетала косу. Волосы у нее были очень тонкие,
мягкие, косу она укладывала на макушке холмиком, увеличивая этим свой рост. Казалось, что волос у нее немного, но, когда она распускала косу, они покрывали ее спину или грудь почти до пояса, и она
становилась похожа на кающуюся Магдалину.
Она
стала одеваться наряднее, праздничней, еще более гордо выпрямилась, окрепла, пополнела, она говорила
мягче, хотя улыбалась так же редко и скупо, как раньше.
Чем ниже по реке сползал бойкий пароход, тем более мило игрушечным
становился город, раскрашенный
мягкими красками заката, тем ярче сверкала золотая луковица собора, а маленькие домики, еще умаляясь, прижимались плотнее к зубчатой стене и башням кремля.
Самгин почувствовал в ней
мягкое, но неодолимое упрямство и
стал относиться к Любаше осторожнее, подозревая, что она — хитрая, «себе на уме», хотя и казалась очень откровенной, даже болтливой. И, если о себе самой она говорит усмешливо, а порою даже иронически, — это для того, чтоб труднее понять ее.
Он переживал волнение, новое для него. За окном бесшумно кипела густая, белая муть, в
мягком, бесцветном сумраке комнаты все вещи как будто задумались, поблекли; Варавка любил картины, фарфор, после ухода отца все в доме неузнаваемо изменилось,
стало уютнее, красивее, теплей. Стройная женщина с суховатым, гордым лицом явилась пред юношей неиспытанно близкой. Она говорила с ним, как с равным, подкупающе дружески, а голос ее звучал необычно мягко и внятно.
— Вот мы и у пристани! Если вам жарко — лишнее можно снять, — говорил он, бесцеремонно сбрасывая с плеч сюртук. Без сюртука он
стал еще более толстым и более остро засверкала бриллиантовая запонка в
мягкой рубашке. Сорвал он и галстук, небрежно бросил его на подзеркальник, где стояла ваза с цветами. Обмахивая платком лицо, высунулся в открытое окно и удовлетворенно сказал...
Клим заметил, что с матерью его она
стала говорить не так сухо и отчужденно, как раньше, а мать тоже —
мягче с нею.
Карие глаза
стали задумчивее,
мягче, и хотя он не казался постаревшим, но явилось в нем что-то печальное.
Утешающим тоном старшей, очень ласково она
стала говорить вещи, с детства знакомые и надоевшие Самгину. У нее были кое-какие свои наблюдения, анекдоты, но она говорила не навязывая, не убеждая, а как бы разбираясь в том, что знала. Слушать ее тихий,
мягкий голос было приятно, желание высмеять ее — исчезло. И приятна была ее доверчивость. Когда она подняла руки, чтоб поправить платок на голове, Самгин поймал ее руку и поцеловал. Она не протестовала, продолжая...
Самгин подошел к столбу фонаря, прислонился к нему и
стал смотреть на работу. В улице было темно, как в печной трубе, и казалось, что темноту создает возня двух или трех десятков людей. Гулко крякая, кто-то бил по булыжнику мостовой ломом, и, должно быть, именно его уговаривал
мягкий басок...
Самгин
стал слушать сбивчивую, неясную речь Макарова менее внимательно. Город
становился ярче, пышнее; колокольня Ивана Великого поднималась в небо, как палец, украшенный розоватым ногтем. В воздухе плавал
мягкий гул, разноголосо пели колокола церквей, благовестя к вечерней службе. Клим вынул часы, посмотрел на них.
Глаза —
мягкие, улыбался он охотно, любезно, обнажая ровные, желтоватые зубы, — от этой зубастой улыбки его бритое, приятное лицо
становилось еще приятней.
Она тоже как будто улыбалась, тонкогубый рот ее, разрезав серые щеки,
стал длиннее, голос
мягче. Снимая пальто с плеч Дронова, она заговорила...
На минуту лицо ее
стало еще более
мягким, приятным, а затем губы сомкнулись в одну прямую черту, тонкие и негустые брови сдвинулись, лицо приняло выражение протестующее.
Самгин вздохнул. Он согрелся, настроение его
становилось более
мягким, хмельной Дронов казался ему симпатичнее Ногайцева и Ореховой, но было неприятно думать, что снова нужно шагать по снегу, среди могил и памятников, куда-то далеко, слушать заунывное пение панихиды. Вот открылась дверь и кто-то сказал...
Расхаживая по комнате с папиросой в зубах, протирая очки, Самгин
стал обдумывать Марину. Движения дородного ее тела, красивые колебания голоса,
мягкий, но тяжеловатый взгляд золотистых глаз — все в ней было хорошо слажено, казалось естественным.
Жена прижалась плотнее к нему, ее высокий, несколько крикливый голос
стал еще
мягче, ласковее.
С приближением к Дании воздух
стал гораздо
мягче, теплее, но туманы продолжались.
Скоро яркий пурпурный блеск уступил
мягким, нежным тонам, и мы еще не доехали до города, как небо, лес — все
стало другое.
Он вдруг снизошел с высоты своего величия, как-то иначе
стал сидеть, смотреть; потом склонил немного голову на левую сторону и с умильной улыбкой,
мягким, вкрадчивым голосом говорил тихо и долго.
Стал копать — земля
мягкая, заступ так и уходит. Вот что-то звукнуло. Выкидавши землю, увидел он котел.
И Нехлюдову, после хорошего обеда, вина, за кофеем, на
мягком кресле, среди ласковых и благовоспитанных людей,
становилось всё более и более приятно.
До этой ночи, пока она надеялась на то, что он заедет, она не только не тяготилась ребенком, которого носила под сердцем, но часто удивленно умилялась на его
мягкие, а иногда порывистые движения в себе. Но с этой ночи всё
стало другое. И будущий ребенок
стал только одной помехой.
Он на каждом шагу
становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а снисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой жизни, как, ложась спать, поддался деспотизму бабушки и утонул в
мягких подушках.
Взгляд ее то манил, втягивал в себя, как в глубину, то смотрел зорко и проницательно. Он заметил еще появляющуюся по временам в одну и ту же минуту двойную мину на лице, дрожащий от улыбки подбородок, потом не слишком тонкий, но стройный, при походке волнующийся
стан, наконец,
мягкий, неслышимый, будто кошачий шаг.
Но вот и мхи остались сзади. Теперь начались гольцы. Это не значит, что камни, составляющие осыпи на вершинах гор, голые. Они покрыты лишаями, которые тоже питаются влагой из воздуха. Смотря по времени года, они
становятся или сухими, так что легко растираются пальцами руки в порошок, или делаются
мягкими и влажными. Из отмерших лишайников образуется тонкий слой почвы, на нем вырастают мхи, а затем уже травы и кустарники.
Волк понюхал козу, кабана и человека и сказал: «Это кушанье
мягкое, я съем это после, а прежде дай съем эти жилы на луке». И он
стал грызть жилы на луке. Когда он перекусил тетиву, лук расскочился и ударил волка по брюху. Волк тут же издох, а другие волки съели и человека, и козу, и кабана, и волка.
Варя(Трофимову). Студенту надо быть умным! (
Мягким тоном, со слезами.) Какой вы
стали некрасивый, Петя, как постарели! (Любови Андреевне, уже не плача.) Только вот без дела не могу, мамочка. Мне каждую минуту надо что-нибудь делать.
Поцеловав меня, она ушла, а мне
стало нестерпимо грустно, я выскочил из широкой,
мягкой и жаркой кровати, подошел к окну и, глядя вниз на пустую улицу, окаменел в невыносимой тоске.
Он
стал говорить с матерью
мягче и меньше, ее речи слушал внимательно, поблескивая глазами, как дядя Петр, и ворчал, отмахиваясь...
Снег под извозчиком обтаял, его маленькое тело глубоко опустилось в
мягкий, светлый пух и
стало еще более детским.
Я усердно просил его, и старик,
становясь всё
мягче, уступал мне.
В ночь иней выпал: и на сучьях иней, и на шубе моей иней, и Демьян весь под инеем, и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна.
Стали мы на лыжи и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по
мягкому снегу посовываем, да кое-где треснет дерево от мороза, и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас и прочь побежало. Я так и думал, что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи, и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
Когда он со своею жидкою бородкой и с косичкой, с
мягким, бабьим выражением стоит в профиль, то с него можно писать Кутейкина, и отчасти
становится понятным, почему некоторые путешественники относили гиляков к кавказскому племени.
Песня на берегу моря уже умолкла, и старухе вторил теперь только шум морских волн, — задумчивый, мятежный шум был славной второй рассказу о мятежной жизни. Всё
мягче становилась ночь, и всё больше разрождалось в ней голубого сияния луны, а неопределенные звуки хлопотливой жизни ее невидимых обитателей
становились тише, заглушаемые возраставшим шорохом волн… ибо усиливался ветер.
— Ну, уж ты и заершился, —
мягким, заискивающим голосом
стал говорить Марко Данилыч. — В шутку слова молвить нельзя — тотчас закипятится.
— Куда еще ему, родной? — улыбаясь и
мягким, полным любви взором лаская мальчика, сказала Пелагея Филиппьевна. — Разве с будущего лета
станет отец обучать помаленьку.